Наследие Святой Руси. Памятники древне-русской письменности
 
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Наслѣдiе Святой Руси
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Раздѣлы сайта

Святые Кириллъ и Меѳодiй
-
Книги старой печати
-
Патерики и житiя святыхъ
-
Великiя Минеи Четiи
-
Церковно-учит. литература
-
Творенiя русскихъ святыхъ
-
Стоянiе за истину
-
Исторiя Русской Церкви
-
Церковный расколъ XVII в.
-
Исторiя Россiи

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 25 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЦЕРКВИ

А. В. Карташевъ († 1960 г.)
Судьбы «Святой Руси»
[1].

1.

Споръ номиналистовъ съ реалистами извѣчный. Онъ постоянно преломляется и въ нашихъ современныхъ спорахъ. Какъ только мы произносимъ слобо народъ, нація, національная душа, ея призваніе, т. е. говоримъ о весьма реальныхъ, живыхъ и цѣнныхъ для насъ предметахъ, такъ мнимо «строгіе» ученые останавливаютъ насъ и просятъ осторожнѣе обращаться съ столь «общими и туманными» понятіями. Современные номиналисты начинаютъ намъ доказывать, что содержаніе данныхъ идей неопредѣлимо, ибо текуче и измѣнчиво въ порядкѣ непрестаннаго развитія. Что національный характеръ слагался въ исторіи подъ воздѣйствіемъ множества вліяній, часто стороннихъ и чуждыхъ; эти вліянія идутъ непрерывно до нашихъ дней, и ничто не ручается за устойчивость «духа націи» на завтрашній историческій день. При кажущейся основательности такія сужденія лукавы и невѣрны. Они берутъ вопросъ въ мертвой математической абстракціи, въ отвлеченныхъ рамкахъ космическаго, а не историческаго, времени и въ перспективѣ столь же отвлеченной, мнимо-безконечной эволюціи. На самомъ дѣлѣ достаточно указать на простые эмпирическіе факты, чтобы сбить эту номиналистическую метафизику. Всѣ народы и культуры и древности и новаго времени, разъ выступивъ на историческое поприще, никогда не существовали въ видѣ какой то протоплазмы, переливающейся изъ одной формы въ другую. Не было ассиро-вавилонянъ, переливающихся въ персовъ, персовъ въ египтянъ, египтянъ въ грековъ и т. д. Напротивъ отъ историческаго начала до ихъ исторической смерти, если таковая уже наступила, народы являлись и являются устойчивыми и неразложимыми типами, явно подвластными закону біологической индивидуализаціи и самосохраненія, анологичному закону устойчивости органическихъ видовъ. Египтянинъ всегда былъ египтяниномъ, римлянинъ римляниномъ, еврей евреемъ, арабъ арабомъ, армянинъ армяниномъ, какъ и русскій русскимъ, начиная съ первыхъ свидѣтельствъ о русскомъ характерѣ арабскихъ и византійскихъ историковъ IX вѣка. Народы столь же четко индивидуальны, какъ различны ихъ языки, и степень ихъ исторической измѣняемости не превышаетъ степени измѣняемости языковъ, всегда остающихся въ своемъ руслѣ и не сливающихся съ русломъ исторіи другого языка. Эта то историческая индивидуальность народовъ, ихъ типа, ихъ генія, ихъ призванія, единственно и интересуетъ насъ практически, когда мы устанавливаемъ, духовный образъ и высшій долгъ служенія нашаго народа въ предѣлахъ отмежованнаго ему Провидѣніемъ историческаго времени, пусть относительно и малаго въ сравненіи съ космическими мѣрками, но реально для насъ существующаго и реально заполненнаго конкретнымъ развертываніемъ судебъ и творчества живого русскаго соборнаго лика. Вотъ нашъ реалистическій, нравственно-религіозный и — смѣемъ прибавить — православный подходъ къ вопросу о душѣ русской культуры и ея верховной цѣли, ея энтелехіи. Предъ нами нѣтъ препятствія въ мертвой изгороди отвлеченныхъ номиналистическихъ построеній.

Живая душа русскаго народа, создавшаго Россію, не только какъ государство, но и какъ націю и культуру, какъ цѣльный духовный организмъ, для насъ есть непосредственно данный, опытно сопереживаемый фактъ. Онтологическое доказательство бытія качественно опредѣленной Руси — въ насъ самихъ, въ нашемъ самосознаніи, какъ и онтологическое доказательство бытія Божія.

2.

Каково же это качественное самоопредѣленіе Руси-Россіи? Опять таки реально, эмпирически раскрывшееся и закрѣпленное въ 1000-лѣтней исторіи? Русь нарекла себя «святой Русью». Ни нашей матери греческой церкви — націи, ни православнымъ сирійцамъ и арабамъ, ни нашимъ братьямъ славянамъ, ни сосѣдямъ — румынамъ, никому не полюбилось назваться такъ, по крещенію и вѣрѣ. Греція охотно величаетъ себя «великой», какъ Англія «старой», Германія «ученой» и Франція «прекрасной». «Святымъ и избраннымъ» названъ былъ только библейскій Израиль, не смотря на его низменные инстинкты сребролюбія и матеріализма, и современный Израиль продолжаетъ сознавать себя таковымъ. Въ этомъ самосознаніи Израиля и Руси безспорно есть нѣчто дерзновенное и отвѣтственное.

Никто, во имя научной критики, не можетъ возразить, что столь возвышенное до претенціозности имя Руси есть плодъ «литературы» — канцелярски ли напыщенныхъ перьевъ тіуновъ и дьяковъ, оффиціальной ли литературы іерарховъ и церковно-правительственныхъ актовъ, литературы ли монаховъ и книжныхъ просвѣщенныхъ людей, передовыхъ носителей культуры старого времени. Характерно, что вся наша древняя письменность, довольно богатая и церковно-патріотическими произведеніями, вплоть до XIX в. не знаетъ термина «святая Русь». Онъ — плодъ низового, простонароднаго творчества. Онъ родился и хранился въ неписанномъ народномъ преданіи, «каликами перехожими» въ такъ называемой народной литературѣ. Какъ «красно-солнышко», «море-синее», «мать-земля сырая», такъ и этотъ алмазный самоцвѣтъ — «святая Русь» — «свято-русская земля» разсыпанъ по сказочнымъ полямъ былинъ и духовныхъ стиховъ. Въ немъ нѣтъ ничего сочиненнаго «господами»-«варягами» [2]. Наши культурные «варяги» дознались о немъ только въ XIX в. изъ народнаго творчества и до сихъ поръ еще не научились обращаться съ нимъ, не разгадали его: явный знакъ, что это не ихъ ума дѣло, что они только безсильные комментаторы того слова откровенія, которое они получили изъ нѣдръ народнаго сознанія, что «святая Русь» есть «гласъ народа», vox populi. Объ этотъ разительный фактъ должны разбиться кощунства нѣкоторыхъ нашихъ варягомановъ, презрительно, лишающихъ русскій народъ, какъ пустой «этносъ», не только дарованій государственныхъ и культурныхъ, но и религіозныхъ; для нихъ нѣтъ народа-богоносца, а есть только «варяги»-богоносцы и при томъ несущіе бездарному народу богоносный свѣтъ «ex occidente»(!!!). Надъ ними въ сотый разъ оправдывается слово вѣщаго поэта:

«Не пойметъ и не замѣтитъ
«Гордый взоръ иноплеменный,
«Что сквозитъ и тайно свѣтитъ
«Въ наготѣ твоей смиренной».


3.

Когда же именно живое народное слово дошло до этого реченія «святая Русь», когда его зачеканило и какой соединило съ нимъ смыслъ? О хронологіи устнаго творчества можно лишь гадать, и потому обратимся къ твердой отправной почвѣ документальной исторіи и датированной собственной литературы.

Какъ губка воду, легко впиталъ въ себя греческую вѣру русскій народъ. Таковъ общій выводъ, вытекающій изъ внимательнаго разсмотренія исторіи первоначальнаго распространенія христіанства по русской землѣ. «Огонь и мечъ» въ новгородскомъ эпизодѣ Добрыни и Путяты чисто политической природы и врываются въ эту исторію, какъ чуждая ей случайность. Крещенный по приказу сверху, «не только волею, но и страхомъ повелѣвшаго», русскій народъ тѣмъ не менѣе съ величайшей легкостью и быстротой по всѣмъ концамъ еще слабо объединенной русской земли сталъ народомъ «крестьяньскимъ — христіяньскимъ» и сталъ технически именно такъ называться. (Уставъ св. Владиміра; XII в. — Завѣщ. грам. св. Антонія Рим.). Воспринятую греческую вѣру русскіе домонгольскаго времени не называли православіемъ, а просто «вѣрой крестьяньской» и какъ таковую противополагали ее всѣмъ «вѣрамъ поганьскимъ» и даже «латыньской». И чѣмъ упорнѣе было сопротивленіе христіанской миссіи въ средѣ окраинныхъ инородцевъ (финновъ), тѣмъ быстрѣе и характернѣе въ сознаніи именно русскаго, колонизующаго, «державнаго» населенія его «крестьяньство»-христіанство сливается съ его русскостью. Власть къ XIII в. подчеркнуто называла свое коренное, крещеное населеніе «к(х)рестьяньствомъ» въ отличіе отъ некрещенаго, отъ всякой «чуди»; при чемъ и «чудь» крестившаяся пріобщалась къ «крестьяньству», ибо черезъ это русѣла. Церковное вліяніе въ новыхъ законахъ, обрядахъ и бытѣ, требовательно отдѣляя «хрестьянъ» отъ всѣхъ иновѣрцевъ, какъ «поганыхъ», тѣмъ закрѣпляло это отожествленіе юнаго національнаго сознанія съ принадлежностью къ «вѣрѣ крестьянской». Монгольско-татарское иго Русь встрѣтила съ ощущеніемъ своей «чистоты» и крещености — «крестьянственности», оскверняемой «Идолищемъ Поганымъ». Подъ этимъ больнымъ ударомъ впервые начало формироваться общерусское національное сознаніе, именно какъ Руси христіанской. И забрезжилъ надъ всѣми концами разрозненной, но церковно объединенной русской земли единый идеалъ освобожденія христіанскаго народа отъ «засилія поганскаго», отъ «належащей мглы языковъ» жуткой, темной, «бесерменской» Азіи. Въ этомъ самочувствіи въ XIII и XIV вв. Русь слилась съ своими учителями въ христіанствѣ-греками, которые претерпѣвали вѣками одолѣніе со стороны басурманъ-сарацинъ, а теперь и турокъ, уже вступавшихъ одной ногой въ Европу и фактически державшихъ Византію въ тѣсной осадѣ. Это единство переживаній всего тогдашняго православнаго міра особо способствовало усвоенію и единаго полуапокалиптическаго церковно-политическаго міровоззрѣнія, отъ грековъ заимствованнаго и нами.

4.

Воспитаніе русской княжеской власти въ идеалахъ вселенскаго православнаго царства со стороны и греческой и русской іерархіи и всей вообще церковной письменности составляетъ фактъ общеизвѣстный и прекрасно уясненный въ наукѣ. Но глубоко принялись и освоилось эти идеалы на русской почвѣ подъ вліяніемъ нѣкоторыхъ объективно сложившихся условій и крупныхъ, волнующихъ историческихъ событій: объединенія Руси подъ московскимъ единодержавіемъ, сверженія татарской неволи, Флорентійской уніи и паденія Константинополя. Еще въ первыя десятилѣтія XIV в. въ разгаръ борьбы за гегемонію Твери съ Москвой весьма литературный тверской монахъ Акиндинъ горячо внушалъ тверскому вел. кн. Михаилу Ярославичу идеи «царской» активности и отвѣтственности въ дѣлахъ вѣры и церкви. Но теорія, не поддержанная фактами, осталась безъ послѣдствій. Лишь образовавшійся московскій центръ, завязь будущей царской власти, сталъ круто притягивать къ себѣ и центръ церковной власти и всѣ просвѣщенныя и идеологическія силы своего времени. Лишь теперь типъ православнаго царства, преемственнаго продолженія Византіи, сталъ вырисовываться сознанію и великихъ князей и церковныхъ писателей, какъ нѣкая наступающая и исторически зримая реальность. И мысль заработала и чувство проснулось. То, что народъ уже въ глубинѣ своего сознанія накопилъ и полюбилъ: — свою крещеность, свое запечатлѣніе именемъ Христовымъ и Его спасительнымъ и животворящимъ Крестомъ, свою чистоту и избранность среди заблуждающихся народовъ міра, — все это начитанные и прекрасно владѣвшіе перомъ мыслители и публицисты Москвы, главнымъ образомъ XV вѣка, выразили въ богатой религіозно-патріотической литературѣ, обосновавъ въ ней теоретически, богословски и исторически переходъ на русскую землю міровой миссіи православнаго царства и посему священное значеніе и назначеніе московской государственности. Съ восторгомъ свѣтлой радости, но и съ трепетомъ апокалиптической отвѣтственности, какъ нѣкое откровеніе, осознали и принимали они эту идею, сверкнувшую во благовременіи и потому всѣмъ понятную, всѣми принимаемую, для всѣхъ самоочевидную. Подлинный народъ и подлинная, нераздѣльная отъ него интеллигенція «единомысліе исповѣдали» и единымъ сердцемъ и едиными устами изрекли вѣщее слово о «святой Руси». Съ этого времени (т. е. съ XV в.) по крайней мѣрѣ, а можетъ быть и раньше и независимо отъ литературы, и эпосъ объ Ильѣ Муромцѣ и объ Егоріи Храбромъ украсился «святою Русью», «землей Святорусской» или «Свѣтлорусской». А для народной исторической пѣсни XVI в. уже стереотипно: «то было во каменной Москвѣ, на святой Руси». Какое содержаніе и какой смыслъ вложила въ это русская московская мысль — отвѣтитъ намъ краткая историческая справка.

5.

Система взаимоотношеній въ христіанскомъ государствѣ властей церковной и гражданской, созданная греками и закрѣпленная въ исторіи восточнаго каноническаго права, сводится къ началу двуединой симфоніи. Положеніе церкви въ Персіи, арабскихъ халифатахъ и подъ властью иновѣрныхъ варваровъ мыслилось какъ ненормальное, дефективное. Идеальной нормой былъ унаслѣдованный отъ римскаго владычества образъ единаго на землѣ, по крайней мѣрѣ по возтавленію всѣхъ другихъ, вселенскаго царства, которымъ управляетъ мѵропомазанный церковью вселенскій христіанскій царь (βασιλεῦς) Новаго Рима, т. е. Константинополя. Рядомъ съ нимъ стоитъ архіепископъ Новаго Рима, патріархъ вселенскій, по чести и значенію возглавляющій всѣхъ другихъ патріарховъ. Государство и церковь есть единый организмъ, въ которомъ подданные живутъ управляемые матеріально и морально двумя согласными властями — царствомъ и священствомъ и направляемые чрезъ земное благополучіе къ единой небесной цѣли: вѣчному духовному спасенію. «Василевсъ и патріархъ» — гласитъ Эпанагога царей Василія Мак., Льва и Александра — «мірская власть и священство, относятся другъ къ другу какъ тѣло и душа и, сообразно существу человѣка, оба необходимы для благоденствія подданныхъ. На согласіи той и другой власти утверждается высшее благо государства». Это согласіе συμφωνία властей включало въ себя отчасти узаконенное, отчасти морально свободное, управляемое тактомъ, соучастіе каждой въ сферѣ дѣйствія другой, безъ нарушенія ея спецефическихъ полномочій. Права царей въ церковныхъ дѣлахъ, унаслѣдованныя отъ правъ римскихъ императоровъ, какъ понтифексовъ (jura circa sacra были частью juris publici), несмотря на частыя фактическія злоупотребленія, горячо отстаивались авторитетными византійскими канонистами. Вотъ выраженія знаменитаго Ѳеодора Вальсамона (XII в.): «Василевсы, какъ и патріархи, должны почитаться учителями въ силу сообщаемаго имъ помазанія священнымъ мѵромъ. Отсюда происходитъ право благовѣрныхъ василевсовъ поучать христіанскій народъ и подобно архіереямъ, кадить въ церкви. Сила и дѣятельность василевсовъ простирается и на тѣло и на душу подданныхъ, тогда какъ патріархъ есть только пастырь душъ». Въ силу этого, узаконеннаго практикой и канономъ, права царей защищать правую вѣру и блюсти въ церкви порядокъ, греческіе канонисты и присвоили имъ эпитетъ ἐπιστημονάρχης т. е. блюститель, взятый отъ имени старшихъ надзирателей за порядками въ монастыряхъ. Эпитетъ характерный. Ссылаясь на него, напр., архіепископъ Дмитрій Хоматинъ такъ обрисовываетъ каноническія права царей. «Василевсъ, который есть и называется верховнымъ блюстителемъ церковнаго порядка ἐπιστημονάρχης стоитъ выше соборныхъ опредѣленій и сообщаетъ имъ силу и дѣйствіе. Онъ есть вождь церковной іерархіи и законодатель по отношенію къ жизни и поведенію священниковъ. Онъ имѣетъ право рѣшать споры между митрополитами, епископами и клириками и избирать на вакантныя епископскія каѳедры. Онъ можетъ возвышать епископскія каѳедры и епискповъ въ достоинство митрополій и митрополитовъ. Словомъ за исключеніемъ только права совершать литургію и рукололоженіе, василевсъ сосредоточиваетъ въ себѣ всѣ прочія преимущества епископовъ и потому его постановленія имѣютъ силу каноновъ. Какъ древніе римскіе императоры подписавались pontifex maximus, такъ и настоящіе имѣютъ такой же авторитетъ въ силу получаемаго ими священнаго мѵропомазанія. Какъ Искупитель нашъ, помазанный Духомъ Святымъ, есть верховный нашъ Первосвященникъ, такъ справедливость требуетъ, чтобы помазанникъ Божій — василевсъ «надѣленъ былъ благодатью первосвященства». За вычетомъ риторическихъ и логическихъ преувеличеній, эти выраженія являются довольно характернымъ свидѣтельствомъ, отражающимъ духъ греческаго пониманія каноническихъ правомочій царей и ихъ роли и призванія въ служеніи церковномъ.

6.

Такъ какъ вселенскій царь и вселенскій патріархъ являются фигурами единственными въ мірѣ, какъ и само православное «Ромейское» (такъ называли его и себя по Риму византійцы) царство, то этотъ своеобразный «христіанскій имперіализмъ» логически возглавлялъ всѣ другіе православные народы, государства и церкви и канонически соподчинялъ ихъ себѣ. Это были какъ бы части нѣкоторой канонической федераціи, изъ коихъ каждая внутри себя копировала во взаимоотношеніяхъ властей гражданской и церковной образецъ «симфоніи» своего высшаго центра, т. е. Новаго Рима и была провинціей своей единственной метрополіи. Конечно, фактически мѣстный націонализмъ и растущая сила новыхъ государствъ, ихъ борьба и конкуренція съ Византіей (напр. въ XIV в. Тырновское Болгарское царство и царство Стефана Душана Сербскаго) ломали эту схему, но греки настойчиво и канонически побѣдоносно отстаивали ее. Уже послѣ перваго массоваго крещенія русскихъ въ 862 г. (послѣ набѣга ихъ на Царьградъ въ 860 г. ) патріархъ Фотій въ окружномъ посланіи 866 г. называетъ ихъ не только союзниками но и «подданными» василевса (ἐν ὑπηκόων τάξει), а историкъ XIV в. Никифоръ Григора сообщаетъ, что русскому великому князю отъ начала русской церкви въ чинахъ Византійскаго двора было отведено мѣсто и званіе «стольника» (ὁ ἐπὶ τραπέζης ὀφφίκιος — букв. «оффиціантъ при столѣ»). Пусть политически это всеподданство всего православнаго міра Новому Риму было придворной иллюзіей, но каноническая власть василевсовъ ремейскихъ дѣйствительно простиралась на всѣхъ православныхъ по дѣламъ общецерковнаго значенія. И въ частности, въ теченіе всего древняго періода русской церкви, до отдѣленія ея отъ грековъ (въ 1449 г.), всѣ важные моменты въ ея административномъ устроеній (назначенія митрополитовъ, дѣленія и объединенія митрополіи, передвиженія ея каѳисмы) не проходили безъ царскихъ и соборныхъ актовъ изъ Византіи. Такъ напримѣръ, закрытіе въ 1347 г. уже не разъ отдѣлявшейся отъ общерусской митрополіи (по титулу «Кіевской») митрополіи Галицкой при нашемъ митроп. Ѳеогностѣ и патр. КП. Исидорѣ Вухирѣ произведено было хрисовулломъ василевса Іоанна Кантакузина формулированнымъ такъ: «Наше царское величество изволяетъ, постановляетъ и опредѣляетъ, чтобы святѣйшія епископіи находящіяся въ Малой Россіи... снова были подчинены митрополіи Кіевской». Въ 1356 г. греки снова раздѣлили русскую митрополію въ пользу кандидата Литвы митр. Романа, и патріархъ Каллистъ, зная какъ это горько для Москвы, пишеть вел. князю Ивану Ивановичу, что все это произошло «по рѣшенію и приговору нашей мѣрности, а равно священнаго собора, и должно имѣть силу и твердость согласно съ распоряженіемъ и опредѣленіемъ высочайшаго и святаго моего самодержца». Такія формулы повторяются многократно.

Эта система введена была на Руси и какъ фактъ дѣйствующаго церковнаго права и какъ доктрина, настойчиво предлагаемая особенно въ минуты сомнѣній и колебаній. А до сомнѣній и колебаній довели смиренныхъ и церковно-законопослушныхъ русскихъ людей сами греки своимъ соблазнительнымъ, беззаконнымъ и подкупнымъ образомъ дѣйствій по отношенію къ русской митрополіи при св. митр. Алексіѣ, поставивъ на его мѣсто Кипріана, и особенно послѣ его смерти, произвольнымъ поставленіемъ въ митрополиты Пимена учинивъ десятилѣтнюю смуту въ русской церкви. Новый вел. кн. Василій Дмитріевичъ, (1389-1425 г.), желая покончить смуту великодушнымъ компромиссомъ, принялъ митр. Кипріана. Но, выражая наболѣвшее общественное мнѣніе русскихъ о предательствахъ византійскаго двора, воспретилъ упоминать имя василевса въ синодикахъ (диптихахъ) и частнымъ образомъ говорилъ: «мы имѣемъ Церковь, а царя не имѣемъ и знать не хотимъ». За это патріархъ КП. Антоній задалъ цѣлый выговоръ вел. князю и прислалъ слѣдующій урокъ изъ византійскаго каноническаго права:

«Святой царь занимаетъ высокое мѣсто въ церкви; онъ не то что, другіе, помѣстные князья и государи. Цари вначалѣ упрочили и утвердили благочестіе во всей вселенной; цари собирали вселенскіе соборы; они же подтвердили своими законами соблюденіе того, что говорятъ божественные и священные каноны о правыхъ догматахъ и благоустройствѣ христіанской жизни, и много подвизались противъ ересей... И если по Божію попущенію, язычники окружили владѣнія и земли царя, все же до настоящаго дня царь получаетъ то-же самое поставленіе отъ церкви, по тому же чину и съ тѣми же молитвами помазуется великимъ мѵромъ и поставляется царемъ и самодержцемъ ромеевъ, т. е. всѣхъ христіанъ. На всякомъ мѣстѣ, гдѣ только именуются христіане, имя царя поминается всѣми патріархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имѣетъ никто изъ прочихъ князей или мѣстныхъ властителей... Невозможно христіанамъ имѣть церковь, но не имѣть царя. Ибо царство и церковь находятся въ тѣсномъ союзѣ и общеніи между собой и невозможно отдѣлить ихъ другъ отъ друга. Тѣхъ только царей отвергаютъ христіане, которые были еретиками, неистовствовали противъ церкви и вводили развращенные догматы... Послушай верховнаго апостола Петра, говорящаго въ первомъ соборномъ посланіи: «Бога бойтесь, царя чтите», не сказалъ «царей», чтобы кто не сталъ подразумѣвать именующихся царями у разныхъ народовъ(!), но «царя» указывая на то, что одинъ только царь во вселенной. И какого царя это (повелѣваетъ чтить апостолъ)? Тогда еще нечестиваго и гонителя христіанъ! Но, какъ святой и апостолъ, провидя въ будущемъ что, и христіане будутъ имѣть одного царя, поучаетъ чтить царя нечестиваго, дабы отсюда поняли, какъ должно чтить царя благочестиваго и православнаго».

7.

Эта исторія единаго правосларнаго царства мыслилась греками, какъ продолженіе ветхозавѣтной священной исторіи и потому отправлялась отъ откровеній пророка Даніила о преемственной смѣнѣ четырехъ царствъ. Такъ создалась величественная рама, въ которую входила вся міровая исторія. Четвертое Даніилово царство («человѣческое»), по согласному мнѣнію толковниковъ, должно было существовать до скончанія вѣка и отожествлялось съ Римской-Ромейской имперіей. Хронографы, популяризировавшіе эту теорію, черезъ славянскіе ихъ переводы рано ставшіе извѣстными и русскимъ, обыкновенно пишутъ такъ: «Ассирійское царство раззорися Вавилоняны; Вавилонское Царство раззорися Персяны; Перское царство раззорися Македоняны; Македонское царство раззорися Римляны, — Римское царство раззорится Антихристомъ». «Ромейское царство», говоритъ позднѣйшій излагатель теоріи, «неразрушимо, яко Господь въ римскую власть написася», т. е. неразрушимо потому, что Іисусъ Христосъ по плоти былъ римскимъ подданнымъ, что, слѣдовательно, и христіанская церковь должна всегда состоять подъ охраной римской государственной власти. Такимъ образомъ судьба Церкви и православія тѣсно связывалась съ политическими судьбами Ромейскаго царства. Но политическія судьбы перемѣнчивы, и эти перемѣны тихой сапой подрывали стройность теоріи.

Слабымъ мѣстомъ ея было уже то, что пришлось ввести въ нее скользкую деталь, а именно: идею преемственнаго передвиженія христіанскаго царства. На возможное недоумѣніе, почему-же, при неразрушимости римскаго царства, центръ его уже не въ Римѣ, хронографы отвѣчали, что ветхій Римъ, спустя семь вѣковъ, впалъ въ Аполлинаріеву ересь, прельщенный Каруломъ царемъ, и его мѣсто занялъ Константинополь. А не поколеблется ли и Новый Римъ и не перейдетъ ли царство въ другое мѣсто? На этотъ непріятный вопросъ греки отвѣчали себѣ просто твердой увѣренностью, что этого не будетъ. Патріархъ Фотій говорилъ: «какъ владычество Израиля длилось до пришествія Христа, такъ и отъ насъ — грековъ — мы вѣруемъ — не отнимется царство до второго пришествія Господа нашего Іисуса Христа». Но печальная дѣйствительность противорѣчила этой увѣренности. Не говоря уже о неуклонномъ приближеніи волны турецкаго потопа, даже сосѣднія православныя славянскія державы начали именоваться царствами, а ихъ князья и крали вѣнчаться «царями и самодержцами» съ разсчетами взять самый Царьградъ. Правда ихъ столицы пали отъ турецкаго меча еще раньше, чѣмъ Константинополь. Но крушеніе ихъ юныхъ, неокрѣпшихъ надеждъ на преемство православнаго царства, не прошло безслѣдно и для Руси. Раненое національное чувство подсказало славянскимъ пришельцамъ на Русь (митр. Кипріанъ, Пахомій и др.) перенести свои радужныя упованія на таинственную новорожденную столицу сѣвернаго славянскаго «царства» — Москву и желать видѣть въ ней «Новый Царьградъ». Такъ по существу идеологіи и по суммѣ внѣшнихъ историческихъ обстоятельствъ мысль о «передвиженіи и преемствѣ» вселенскаго православнаго центра стала мостомъ, по которому въ опредѣленный моментъ перешла на Русь вся величественная византійская историческая концепція и дала мгновенно полное, богатое и законченное до художественкой цѣльности содержаніе уже выношенному въ глубинѣ народнаго сознанія самочувствію «святой Руси». Культурные и книжные русскіе люди облекли въ плоть и кровь теоріи безформенное національное чувство. Случилось это въ обстановкѣ исключительно яркихъ событій и обстоятельствъ. Чисто русскія и мѣстныя переживанія вызвали усиленную духовную работу въ русскихъ людяхъ, и они вплотную придвинуты были къ необходимости перенять отъ грековъ издавна имъ извѣстное ученіе о вселенскомъ православномъ государствѣ и примѣнить его къ себѣ. Въ этомъ оригинальномъ національномъ движеніи исчезаетъ, какъ побочная деталь, выше отмѣченное юго-славянское вліяніе. Русь сама нашла въ себѣ силы отвѣтить на ставшій предъ ней трагическій вопросъ о судьбѣ православія во всемъ мірѣ.

8.

Греки потрясли русскихъ своей измѣной православію на Флорентійскомъ соборѣ (1439 г.). Эта измѣна легла незабываемой гранью въ исторіи ихъ взаимныхъ отношеній. «Солнце православія померкло», самъ вселенскій царь съ патріархомъ поцѣловали туфлю папы! Наступило страшное затмѣніе православія, голгоѳскій мракъ и трепетъ объялъ русскія сердца. Авторитетъ грековъ умеръ. До сихъ поръ отрочески покорные ему, русскіе вмигъ стали религіозно совершеннолѣтними, покинутыми только на самихъ себя. Это былъ многозначительный духовный толчекъ, скристализовавшій русское религіозно-патріотическое сознаніе. Произошла переоцѣнка самаго мѣрила православности.

Когда въ Псковѣ одинъ защитникъ двоенія аллилуіи, ходившій передъ самымъ флорентійскимъ соборомъ въ Константинополь и на Аѳонъ, сталъ ссылаться въ подтвержденіе своего мнѣнія ка греческій обычай, то ему отвѣчали, что патріархъ Іосифъ съ русскимъ митрополитомъ Исидоромъ и съ папою римскимъ учинили 8-й соборъ въ градѣ Флорензѣ фряжскомъ, что на соборѣ этомъ, который былъ на «сихъ лѣтѣхъ», греки «къ своей погибели отъ истины отвернулися» и что слѣдовательно, «не подабаетъ вамъ принимать отъ грековъ новаго ученія и развращатися отъ греческія земли; на мѣстѣ святѣмъ, сирѣчь въ соборнѣй и апостольстѣй церкви Константиня града теперь уже мерзость и запустѣніе». Митрополитъ Іона въ извѣстительномъ посланіи на Литву о своемъ постановленіи, между прочимъ пишетъ: «коли было въ Цариградѣ православіе», до тѣхъ поръ и московскіе князья «оттуда пріимали благословеніе и митрополита» а теперь, подразумѣвается, тамъ православія нѣтъ. Соборъ епископовъ московскихъ въ посланіи по случаю прихода въ Литву уніата-Григорія также утверждаетъ, что «нынѣ цареградская церковь паколебалася, отъ нашего православія отступила».

Если, такимъ образомъ, русскіе увидѣли, что грековъ они переоцѣнили въ смыслѣ вѣрности православію, то можетъ быть они не дооцѣнивали съ этой стороны самихъ себя? Передовымъ человѣкомъ въ такой именно коренной ломкѣ взглядовъ явился русскій книжный іеромонахъ изъ Суздаля Симеонъ, очевидецъ паденія грековъ во Флоренціи, взятый въ далекое путешествіе еп. Аврааміемъ Суздальскимъ въ качествѣ протоколиста событій. Въ своей «Повѣсти объ осьмомъ соборѣ», этотъ оффиціозный литераторъ, начавъ съ тона сдержаннаго, переходитъ въ тонъ рѣзко критическій и наконецъ возвышается, какъ публицистъ, до мыслей новыхъ и смѣлыхъ о высотѣ русскаго православія. Онъ утверждаетъ: «въ Руси великое православное христіанство болѣ всѣхъ». Московскаго князя онъ называетъ «благовѣрнымъ и христолюбивымъ и благочестивымъ истиннымъ православнымъ великимъ княземъ, бѣлымъ царемъ всея Руси» — такова зачаточная формула мысли о переходѣ царства на Русь.

Подводя итогъ развернувшимся событіямъ въ 1461 г., по порученію московской власти тотъ же Симеонъ или Пахомій Сербъ или какой-то другой литераторъ, на основаніи «Повѣсти» Симеона и всѣхъ другихъ матеріаловъ, пишетъ: «Слово избранно отъ святыхъ писаній, еже на латыню и сказаніе о составленіи осьмого собора латыньскаго, и о изверженіи Сидора Прелестнаго, и о поставленіи въ русской земли митрополитовъ, о сихъ же похвала благовѣрному великому князю Василію Васильевичу всея Руси». Здѣсь уже открыто и смѣло проводится тенденція о превосходствѣ, единственности русскаго православія и московскомъ вел. князѣ, какъ царѣ православія, ибо, какъ извѣстно, ему, вел. кн. Василію Васильевичу преимущественно принадлежитъ рѣшимость отвергнуть митр. Исидора съ его уніей. «Достоитъ же удивится разуму и великому смыслу великаго князя Василія Васильевича», пишетъ лѣтописецъ, «понеже о семъ Исидорѣ митрополиты вси умолчаша и воздремаша и уснуша; единъ же сей богомудрый и христолюбивый государь великій князь Василій Васильевичъ позна Исидорову прелесть пагубную, и скоро обличивъ посрами его, и вмѣсто пастыря и учителя злымъ и губительнымъ волкомъ назва его». Лишь послѣ этой смѣлой иниціативы «вси епискупи... возбудишася; князи и бояре и велможи и множество христіанъ тогда вспомянуша и разумѣша законы греческія прежнія и начаша глаголати святыми писаніи и звати Исидора еретикомъ». Слово избранно открываетъ собой цѣлую серію восторженно-партіотическихъ произведеній юной русской публицистики, служащихъ яркимъ выраженіемъ только что родившагося русскаго національнаго самосознанія, гордаго и счастливаго своей осознанной благодатной миссіей обладанія сокровищемъ чистаго православія и именно въ этомъ полагающаго высшій смыслъ московской государственности. «Нынѣ убо» — читаемъ въ «Словѣ» — «во временахъ богопросвѣщенная земля русская, святымъ правленіемъ Божія церкви, тебѣ подобаетъ во вселеннѣй подъ солнечнымъ сіаніемъ съ народомъ истиннаго въ вѣрѣ православья радоватися, одѣявся свѣтомъ благочестія, имѣя покровъ Божій на себѣ многосвѣтлую благодать Господню, исполньшися цвѣтовъ богозрачнѣ цвѣтущихъ — Божіихъ храмовъ... и зборъ святого пѣніа величаемыхъ, държавою владѣющаго на тебѣ, богоизбраннаго боговозлюбленнаго, богопочтеннаго и богопросвѣшеннаго, и богославимаго богошественника, правому пути богоуставнаго закона, и богомудраго изыскателя святыхъ правилъ, благаго ревнителя о Бозѣ и споспѣшника благочестію истиннаго православія, высочайшаго исходатая благовѣрію, богоукрашеннаго и великодержавнаго, благовѣрнаго и благочестиваго, великаго князя Василія Васильевича, боговѣнчаннаго православью царя всея Руси». Въ этомъ ненасытномъ нанизываніи любовно-похвальныхъ эпитетовъ, какъ бы въ свѣтскомъ акаѳистѣ, слышится и горячее желаніе, чтобы это было именно такъ и какъ бы усиліе словами покрыть то, чего не достаетъ. Авторъ, конечно, пониметъ что московскому вел. князю и Москвѣ недостаетъ формально признаннаго титула царя и царства. И онъ даже придумываетъ этому своеобразное объясненіе. Онъ сообщаетъ будто греческій царь Іоаннъ Палеологъ въ бытность на соборѣ въ Италіи сдѣлалъ такое заявленіе: «Царь же тогда киръ Іоанъ извѣствоваше сицево слово Еугенію, папѣ Римскому и всѣмъ бывшимъ ту: «яко восточніи земли суть большее православіе, высшее хрестьянство Бѣлая Русь, въ нихъ же есть государь братъ мой Василей Васильевичъ, ему же восточніи прислухаютъ и велиціи князи съ землями служатъ ему: но смиреніа ради и благочестіа, величествомъ разума и благовѣрія не зовется царемъ, но княземъ великимъ Русскихъ земель православія». Вскорѣ, какъ извѣстно, особенно послѣ брака Ивана III съ племянницей послѣдняго Палеолога Зоей-Софьей, у Москвы появилось и формальная опора для провозглашенія себя царствомъ. Тогда и оффиціальный языкъ московскихъ дипломатовъ и свободный языкъ публицистовъ пріобрѣтаютъ въ этомъ смыслѣ совершенно увѣренный тонъ.

Но опять таки въ этомъ убѣжденіи о наступленіи на Руси эпохи православнаго вселенскаго царства ни «литература», ни книжные домыслы не были главной движущей силой. Оно родилось въ религіозномъ опытѣ московской и государственной и церковной власти и прошло длительное горнило страданій и бореній церковной совѣсти. Нелегко было зачеркнуть историческій авторитетъ грековъ. Неизмѣримо труднѣе — преодолѣть каноническій авторитетъ церкви-матери. Назрѣвшій вопросъ объ автокефаліи русской церкви въ эту минуту долженъ былъ рѣшиться подъ давленіемъ необходимости. Метрополія отступила отъ православія. Ея филіальныя части имѣли не только право но и обязанность, хотя бы на время, во имя православія, объявить себя независимыми. Русскіе не сдѣлали этого, хотя весьма нуждались въ автокефаліи. Они истощили всѣ усилія и способы, чтобы получить ее канонически легитимно и, если не достигли этого вполнѣ, то, въ концѣ концовъ, по винѣ Константинополя и по винѣ опасныхъ посягательствъ уніатской интриги, грозившихъ произвести въ русской церкви тяжелую смуту. Исторія скрупулезныхъ страданій русской канонической совѣсти въ вопросѣ о самостоятельномъ поставленіи митрополита Іоны (1448 г.), что было равносильно началу автокефаліи, представляетъ одно изъ выдающихся свидѣтельствъ русской религіозной добросовѣстности [3]. Столь же добросовѣстно выстрадана была вел. кн. Василіемъ Васильевичемъ неожиданно свалившаяся на него крайне отвѣтственная задача: стать на стражѣ православія, которое пошатнулось въ самомъ его святилищѣ — Цареградѣ и грозило такимъ образомъ, исчезнуть во всемъ мірѣ. «Мы же убо худіи», писалъ вел. князь послѣднему василевсу Константину, «Богомъ наставляеми ни во что же вмѣнихомъ его и самого (т. е. Исидора) и принесенное имъ злочестіе отвергохомъ, яко изсохль травную; отъ того же пакы времени попеченіе начахомъ имѣти о своемъ православіи, о безсмертныхъ единородныхъ нашихъ душахъ и часѣхъ смертныхъ, и о предстаніи нашемъ въ онъ будущій страшный день судный предъ Судящимъ вся съкровенная и наша деневная мысли и дѣла...»

9.

Но вотъ палъ Константинололь. Событіе вновь потрясшее православный востокъ, а русскихъ людей въ особомъ смыслѣ. Событіе, происшедшее чрезъ 15 лѣтъ вслѣдъ за греческой уніей съ латинянами, явилось для русскихъ многозначущимъ знаменіемъ: и карой грековъ за предательство вѣры отцовъ своихъ, съ отнятіемъ отъ нихъ царскаго вѣнца, и — знаменіемъ милости Божіей къ Русской землѣ, соблюдшей православіе и оставшейся единственнымъ въ мірѣ оплотомъ правой вѣры, а слѣдовательно и единственной наслѣдницей православнаго царства. «Сами дѣти знаете», писалъ митр. Іона въ окружномъ посланіи 1459 г. «сколько бѣдъ перенесъ царствующій градъ... однако же нисколько не пострадалъ, пока греки соблюдали благочестіе. А когда они отступили отъ благочестія, сами знаете какъ пострадали, каково было плѣненіе и убійство; и ужъ о душахъ ихъ — одинъ Богъ вѣсть!» Составитель повѣсти о паденіи Царьграда, перефразируя текстъ юго-славянской хроники Манассіи, пишетъ: «сія убо вся благочестивая царствія — греческое и сербское, босанское и арбазанское грѣхъ ради нашихъ Божіимъ попущеніемъ безбожніи Турци поплѣниша и въ запустеніе положиша и покориша подъ свою власть. Наша же Руссійская земля, Божіею милостію и молитвами Пресвятыя Богородицы и всѣхъ свв. чудотворецъ, растетъ и младѣетъ и возвышается» Ей же, Христе Милостивый, даждь расти и младѣти и расширятися и до скончанія вѣка». Скончаніе вѣка многими тогда ожидалось скоро, въ 1492 году (конецъ 7000 лѣтъ отъ сотворенія міра). Стало быть новое вселенское царство — Москва по всѣмъ вѣроятіямъ должно быть послѣднимъ и отвѣчающимъ за судьбы православія на страшномъ судѣ. Эта прибавка эсхатологическихъ настроеній только повышала вѣру въ реальность царственнаго наслѣдованія Москвы, которая закрѣпилась и по минованіи страшнаго срока — 1492 г. Изданная въ этомъ году московской митрополіей пасхалія на 8-ю тысячу лѣтъ между прочимъ гласитъ: «нынѣ прославилъ Богъ въ православіи просіявшаго благовѣрнаго и христолюбиваго вел. кн. Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Константина новому граду Константиню — Москвѣ и всей Русской земли и инымъ многимъ землямъ государя».

Въ соблазнительномъ противорѣчіи съ высокимъ самочувствіемъ Ивана III, какъ наслѣдника греческаго благословеннаго царства, особенно послѣ вѣнчанія его въ 1472 г. съ византійской принцессой и усвоенія себѣ византійскаго герба — двухглаваго орла, стоялъ фактъ тяготѣвшей надъ страной зависимости отъ татарской орды, оффиціально именовавшейся по-русски «царствомъ». Басурманскій бичъ Божій, наказавшій грековъ, не долженъ былъ бы касаться народа, въ огнѣ искушенія сохранившаго православіе. Идея наступленія русскаго царства стала мощнымъ духовнымъ стимуломъ, чтобы покончить съ унизительной татарской неволей. Обезкуражившее на первыхъ порахъ Ивана III нашествіе хана Ахмата въ 1480 г. было отброшено и закончилось полнымъ освобожденіемъ благодаря энергичному давленію на вел. князя русскаго патріотическаго мнѣнія, выраженнаго голосами іерарховъ. До этого времени линія поведенія русской церкви въ отношеніи къ «царямъ» ордынскимъ была линіей пассивной лойяльности. Теперь въ сознаніи ея произошелъ цѣлый переворотъ. Мириться свободная автокефальная церковь въ послѣднемъ свободномъ православномъ царствѣ на землѣ съ уродливымъ, незаслуженнымъ басурманскимъ засиліемъ, уже не могла. И къ колебавшемуся вел. князю Ивану Васильевичу обращены были новыя дерзновенныя рѣчи. Такъ напримѣръ, Ростовскій архіепископъ Вассіанъ писалъ ему: «И мы прощаемъ, разрѣшаемъ, благословляемъ тебя идти на Ахмата не какъ на царя, а какъ на разбойника, хищника, богоборца; лучше солгавши получить жизнь, чѣмъ соблюдая клятву, погибнуть, т. е. пустить татаръ въ землю на разрушеніе и истребленіе всему христіанству и уподобитися окаянному Ироду, который погибъ, не желая преступить клятвы. Какой пророкъ, какой апостолъ, или святитель научилъ тебя, великаго русскихъ странъ христіанскаго царя, повиноваться этому богостудному, оскверненному, самозванному царю?» Вчера еще «законный», сегодня уже «самозванный», ибо — «богостудный и богоборецъ», немыслимый въ званіи «царя» православнаго царства. Цѣлая революція въ умахъ! Сформиромировавшееся національное сознаніе въ теократическомъ міровоззрѣніи Византіи нашло ясныя мѣрки и новыя оцѣнки для всѣхъ сторонъ окружавшей дѣйствительности.

Иванъ Васильевичъ III уже началъ писаться царемъ и самодержцемъ: «Божіею милостью царь всея Руси», возбуждая тѣмъ даже дипломатическіе конфликты. А Василій Ивановичъ III (1505-1533 г.), по словамъ лѣтописи, составилъ себѣ «особую титлу великія державы и тако въ посольскихъ грамотахъ и въ лѣтописныхъ исторьяхъ писать себе повелѣлъ, имже званьемъ въ русской земли даже и отъ великаго князя Рюрика никто отъ рода ихъ таковымъ самодержательствомъ не писашеся и не нарицашеся, яко же сице сей: Божіею милостію царь и великій князь», и сталъ систематически, настойчиво титуловать себя такъ во внѣшнихъ сношеніяхъ. Тутъ не только ступень политическаго развитія страны, но и религіозно-церковнаго возрастанія. И даже болѣе: именно церковное возрастаніе, какъ первенствующій двигатель политическихъ рѣшеній. Параллелизмъ наростаній съ преобладаніемъ фактора духовнаго, идеологическаго. Ясный, смѣлый, опредѣленный и увлекательный языкъ публицистики того времени свидѣтельствуетъ о томъ, гдѣ именно тогда бился пульсъ національной жизни и чѣмъ горѣло ея сознаніе, управлявшее волей и творчествомъ.

Посольскій толмачъ Дмитрій Герасимовъ написалъ «Повѣсть о бѣломъ клобукѣ», гдѣ онъ доказывалъ, что эта святыня — потому чудеснымъ образомъ перешла на Русь, что «ветхій Римъ отпаде славы и отъ вѣры Христовы гордостію и своею волею; въ новомъ же Римѣ, еже есть въ Коньстяньтинъ градѣ насиліемъ агарянскимъ такоже христіянская вѣра погибнетъ. На третьемъ же Римѣ, еже есть на Русской земли, благодать Св. Духа возсія, яко», говорится далѣе въ формѣ пророчества, изрекаемаго папой Сильвестромъ, «вся христіяньская царства пріидутъ въ конецъ и снидуся во едино царство русское православія ради. — Яко же бо отъ Рима благодать и слава и честь отъята бысть, тако же и отъ царствующаго града благодать Св. Духа отъимется въ плѣненіе агарянское, и вся святая предана будутъ отъ Бога велицѣй рустѣй земли во времена своя, и царя русскаго возвеличитъ Господь надъ многими языки, и подъ властію его мнозіе царіе будутъ отъ иноязычныхъ, и патріаршескій великій чинъ отъ Царствующаго сего града такожде данъ будетъ рустѣй земли во времена своя, и страна та наречется свѣтлая Росія, Богу тако изволившу прославити тацѣми благодареніи русскую землю, исполнити православія величество и честнѣйшу сотворити паче первыхъ сихъ». Итакъ, безъ колебаній: Москва — Третій Римъ и даже болѣе славный, чѣмъ перзые два. Для времени Дмитрія Герасимова это конечно vaticinium post eventum. Но всетаки примѣчательно возвышеніе поэтическаго вдохновенія и до буквальнаго пророчества о грядущемъ русскомъ патріаршествѣ: «желаніе есть отецъ мысли», да и теорія царства безъ этого не полна.

Въ то же время цѣлый циклъ сказаній о «Мономаховомъ вѣнцѣ» развиваетъ мысль о переходѣ знаковъ царскаго сана изъ Вавилона черезъ Египетъ, Римъ, Византію на Русь.

10.

Окончательную и самую сильную формулировку сложившихся въ русскомъ обществѣ высокихъ представленій о новыхъ теократическихъ правахъ и обязанностяхъ русскаго государства и его самодержавныхъ (т. е. независимыхъ отъ чужой власти) правителей даетъ учительный старецъ Псковского Елеазарова монастыря Филоѳей въ своихъ посланіяхъ къ дьяку Мисюрю Мунехину и вел. князьямъ Василію III и затѣмъ Ивану IV. Церковь православная, какъ апокалиптическая жена, сначала бѣжала изъ стараго Рима въ новый «еже есть Константинь градъ, но ни тамо покоя обрѣтъ, съединенія ихъ ради съ латынею на осьмомъ соборѣ». «И оттолѣ Константинопольская церковь раздрушися и положися зъ попраніе, яко овощное хранилище». «И паки въ третій Римъ бѣжа, иже есть въ новую великую Русію. Се есть пустыня, понеже святыя вѣры пусти бѣша, и иже божественніи апостоли въ нихъ не проповѣдаша, но послѣди всѣхъ просвѣтися на нихъ благодать Божія». Судьба церкви тѣсно связана съ судьбами христіанскихъ государствъ: «вся христіанская царства потопишася отъ невѣрныхъ; токмо единаго государя нашего царство едино благодатію Христовою стоитъ». Стало быть оно и есть богоизбранное царство — послѣдній сосудъ православія до дня наступленія вѣчнаго царства Божія. «Внимай Господа ради», обращается Филоѳей къ вел. князю, «яко вся христіанская царства снидошася въ твое царство; посемъ чаемъ царства, ему же нѣсть конца»; или иначе: «вся христіанская царства снидошася въ твое едино: яко два Рима падоша, а третій стоитъ, а четвертому не быти; твое христіанское царство инѣмъ не останется». Отсюда сама собой понятной становится и провиденціально-церковная роль русскаго великаго князя. «Единъ ты пишетъ нашъ старецъ Василію III, «во всей поднебесной христіаномъ царь». «Единъ есть православный русскій великій царь во всей поднебесной, говоритъ онъ въ посланіи къ Ивану Васильевичу, — «якоже Ной въ ковчезѣ спасенный отъ потопа, правя и окормляя Христову церковь и утверждая православную вѣру». Послѣднимъ выраженіемъ ясно дается знать, что самая существенная функція царской власти — это защита вѣры и церкви Христовой; великій князь московскій поэтому является, браздодержателемъ святыхъ Божіихъ престолъ святыя вселенскія соборныя апостольскія церкви Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго ея Успенія, иже вмѣсто костянтинопольскія просіяла». Вмѣстѣ съ «вселенскимъ» царемъ на Москвѣ титулъ «вселенской», здѣсь приписывается и символу церкви — Успенскому собору, замѣнившему вселенскую св. Софію, лишенную креста. Другими словами и русская Церковь есть «вселенская» въ смыслѣ главенства и первенства чести «вмѣсто Костянтинопольскія».

Выше этихъ высотъ и шире этихъ широтъ русское національное-религіозное и религіозно-національное сознаніе по существу никогда не подымалось. Послѣдующая его исторія была только практическимъ раскрытіемъ и приложеніемъ все того же цикла идей, Русское самосознаніе отъ самыхъ пеленъ своихъ какъ то сразу вознеслось на свою предѣльную высоту и въ этамъ величіи своихъ помысловъ, въ нѣкоторомъ ихъ максимализмѣ, вскрыло природу Россіи, какъ лона міровой культуры. На грани XV и XVI вѣковъ величіе и слава «святой Руси» сразу и ослѣпительно открылись русской душѣ и затѣмъ незабываемо залегли въ ней навсегда, какъ свѣтлыя, чистыя и окрыляющія мечты и воспоминанія юности. Великія мечты великаго народа, воплощенныя въ словѣ съ такимъ паѳосомъ и съ такой рѣдкой силой на зарѣ его литературы! То были гимны первой юношеской любви русской души своему религіозному избранничеству, своему мессіаническому призванію. И не было болѣе въ исторіи русскаго самосознанія мгновенія, равнаго этому по захватывающей новизнѣ, по оплодотворяющему творческому вдохновенію. Послѣ Петра привзошелъ въ русскую жизнь паѳосъ внѣрелигізной культуры, который нашелъ въ даровитомъ народѣ также свой откликъ и принесъ выдающіеся плоды иного, свѣтскаго творчества. Но никогда этотъ параллельный, не сливающійся съ прежнимъ паѳосъ, пока одной только интеллигенціи, а не народа, не создавалъ еще во всенародномъ смыслѣ какого либо яркаго, специфическаго національнаго идеала, тѣмъ болѣе мессіаническаго. Идеалъ «святой Руси» и въ этой новой, духовно-сложной атмосферѣ остается неповторимымъ по своей глубинѣ, силѣ, исторической укорененности и сродности духу народа, имъ запечатлѣнному. Не было еще въ исторіи примѣра, чтобы народъ, создавшій свою культуру на почвѣ одного вдохновенія, одного идеала, въ разцвѣтѣ силъ своихъ перемѣнилъ этотъ идеалъ и началъ творить столь же успѣшно новую культуру, на новую тему. Нѣтъ. Народы въ свою органическую эпоху воплощаютъ свой духъ только въ одну свойственную имъ форму и, такъ сказать, обречены прожить свой историческій вѣкъ въ ней, ее развивая, обогащая, видоизмѣняя, но не замѣняя и ей не измѣняя. Измѣна ей — культурное самоубійство, или этническая старость, обезцвѣчиваніе народа, послѣ чего онъ можетъ еще жить долгія столѣтія механической, подражательной, интерноціонально-шаблонной жизнью, никого не радуя и никому ничего не обѣщая. Не будемъ указывать примѣровъ, чтобы никого не обижать.

Россія, найдя свой идеалъ, употребила великія и добросовѣстныя усилія, чтобы стать его достойной. И если падала, изнемогала и грѣшила, то подымалась вдохновляемая имъ же. А главнымъ образомъ — имъ, и единственно имъ, спасалась въ страшныя минуты своей исторіи, когда жизнь ставила ее на край опасности или гибели.

Примѣчанія:
[1] Матеріалы по вопросу читатель въ изобиліи найдетъ у: М. Макарія «Исторія русс. церкви»; Акад. Е. Е. Голубинскаго «Исторія русс. ц.» т. II-й; «Русск. Историч. Библ-ка», изд. Импер. Археогр; Комисс. т. VI, СПБ, 1-е изд. подъ ред. проф. А. С. Павлова, 1880, 2-е проф. В. Н. Бенешевича 1914 (здѣсь перепечатка изъ Miklosic «Acta Patriarchatus Constantinopolitani»); Акад. А. М. Дьяконова «Власть Московскихъ государей». СПб. 1889; Проф. Малинина «Старецъ Псковск. Елеазар. монастыря Филоѳей и его посл.» Кіевъ. 1901. Проф. В. Саввы «Московскіе цари и византійскіе василевсы» Харьковъ. 1901. Проф. Шпакова «Государство и Церковь въ др. Россіи въ ихъ взаимн. отнош.» Кіевъ. 1904. Проф. П. В. Верховскаго «Учрежденіе Духовной Коллегіи и Дух. Регламента». Ростовъ-на-Дону. 1916.
[2] Повидимому это ласкающее слухъ простонародное имя Руси впервые дошло до сердца православныхъ русскихъ книжниковъ, очутившихся надъ властью латинской Польши и раньше другихъ понявшихъ, чтó значитъ своя «земля святорусская», ибо выраженіе это вдругъ проскальзываетъ въ перепискѣ Курбскаго изъ Литвы.
[3] Вопросъ этотъ оч. большой, важный и интересный не вмѣщается въ предѣлы настоящей статьи.

Источникъ: А. Карташевъ. Судьбы «Святой Руси». (Статья первая.) // Православная мысль. Труды Православнаго Богословскаго института въ Парижѣ. Выпускъ I. — Парижъ, 1928. — С. 134-156.

/ Къ оглавленію раздѣла /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0