Наследие Святой Руси. Памятники древне-русской письменности
 
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Наслѣдiе Святой Руси
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Раздѣлы сайта

Святые Кириллъ и Меѳодiй
-
Книги старой печати
-
Патерики и житiя святыхъ
-
Великiя Минеи Четiи
-
Церковно-учит. литература
-
Творенiя русскихъ святыхъ
-
Стоянiе за истину
-
Исторiя Русской Церкви
-
Церковный расколъ XVII в.
-
Исторiя Россiи

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 24 апрѣля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 15.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЦЕРКВИ

Историческій генезисъ идеи Москвы — третьяго Рима, въ XV в.

Принявъ въ 988 году христіанство, Русь вступила въ новую жизнь. Старая языческая одежда износилась, изветшала и потому была сброшена; надѣвалась новая одежда, вводился новый режимъ, насаждалась новая культура.

Приходилось русскимъ людямъ порвать связь съ пережитками и традиціями милой старины и начинать жизнь съизнова, соотвѣтственно новымъ культурнымъ принципамъ. Но безъ внѣшняго руководства русскій народъ — народъ еще юный, едва вкусившій плодовъ христіанской цивилизаціи, не могъ обойтись въ дѣлѣ своей культурной перестройки, реорганизаціи. Всякое посаженное дерево для того, чтобы не загинуть и принести извѣстный плодъ, требуетъ на первыхъ порахъ постояннаго и неусыпнаго ухода за собой садовника. Подобно этому, и русскій народъ, едва перешагнувшій черезъ порогъ язычества и вступившій въ двери христіанской культуры, естественно, нуждался въ чужомъ, стороннемъ содѣйствіи и опекѣ надъ собой для того, чтобы всецѣло проникнуться началами этой культуры. А такими опекунами, такими садовниками для едва пустившаго ростки ново-цивилизаціи юнаго русскаго государства — могли быть только религіозные просвѣтители послѣдняго — греки, народъ, нажившій уже духовный капиталъ и достигшій культурной зрѣлости. Иного образца не было предъ глазами русскихъ. Этимъ образцомъ могъ быть для русскихъ Западъ. Однако, греки постарались навсегда дискредитировать «латынянъ» въ очахъ русскихъ, распространивши о нихъ мнѣніе, какъ о самыхъ злыхъ еретикахъ, которые чуть не хуже «бассурманъ», такъ что уже преп. Ѳеодосій выражался о латынянахъ, что они «всѣхъ языкъ поганѣйши и злѣйши суть...» что его же ни жидовы творятъ, то они творятъ, что нѣсть жизни вѣчной живущимъ въ вѣрѣ латинской, что это татіе и разбойницы "евангельской притчи"» [1]. Вслѣдствіе этого русскимъ ничего не оставалось, какъ отдаться подъ опеку и руководство Византіи. И греческое вліяніе, дѣйствительно, надолго утвердилось въ Россіи, утвердилось безъ помѣхи и конкуренціи. Хотя ни одна сторона государственнаго организма Россіи не избѣжала въ такой или иной степени наслоеній византизма, тѣмъ не менѣе (и внолнѣ естественно) наиболѣе сильно и продолжительно вліяніе Греціи сказалось въ сферѣ чисто религіозной жизни Руси.

Въ теченіе цѣлыхъ вѣковъ русская церковь считалась только составною частью великаго цѣлаго византійской церкви и довѣрчиво подчинялась указаніямъ послѣдней. Ни одно религіозное начинаніе не приводилось въ исполненіе, ни одна религіозная мѣра не осуществлялась, безъ вѣдома и санкціи восточнаго патріарха. Голосъ послѣдняго считался рѣшающей инстанціей во всѣхъ недоумѣнныхъ, спорныхъ случаяхъ и недоразумѣніяхъ, возникавшихъ въ церковной практикѣ русской митрополіи. Подчиненіе русской церкви греческой доходило до того, что она немогла проявить собственной инціативы даже въ дѣлѣ выбора себѣ митрополита и безпрекословно принимала къ себѣ всѣхъ присылаемыхъ Востокомъ кандидатовъ. А если иногда бывали въ русской церкви случаи, когда соборъ русскихъ архипастырей самолично выбиралъ себѣ митрополита, то въ такомъ случаѣ босфорскій сюзеренъ всегда считалъ нужнымъ протестовать противъ такихъ проявленій самочинства, автономіи русскихъ іерарховъ, и русскому двору приходилось умилостивлять разгнѣваннаго владыку богатыми подарками и слезоточивыми посланіями. Даже канонизовать мѣстныхъ святыхъ русская церковь не могла безъ воли «его святѣйшества», который въ свою очередь считалъ своей обязанностью сообщить предстоятелямъ русской Церкви имена новоявленныхъ угодниковъ Божіихъ, прославившихся даромъ чудотвореній въ гречиской церкви» [2]. Понятно, такое отношеніе между Россіей и Греціей могло существовать только до тѣхъ поръ, пока не въ достаточной еще степени было развито національное самосознаніе русскихъ, и пока авторитететъ грековъ еще высоко стоялъ во мнѣніи русскаго общества. Но вотъ въ XV вѣкѣ русское государство сбросило оковы монгольской кабалы и сконцентрировалось, объединилось подъ могучей рукой московскаго великаго князя. Пріобрѣтеніе политической независимости, естественно, подняло національное самочувствіе русскихъ и повлекло за собой стремленіе и къ церковной обособленности, самостоятельности Россіи. А тутъ еще въ томъ же XV вѣкѣ проявились обстоятельства, которыя подорвали кредитъ Греціи въ глазахъ русскихъ и сдѣлали рѣшительно невозможнымъ продолженіе прежнихъ отношеній къ ней. Подъ вліяніемъ этихъ обстоятельствъ начинаетъ закрадываться въ души русскихъ сомнѣніе въ православіи грековъ, и мало-по-малу складываться въ сознаніи русскихъ книжниковъ горделивое представленіе о Москвѣ, какъ третьемъ Римѣ.

Задача нашего очерка и будетъ заключаться въ освѣщеніи тѣхъ историческихъ условій, подъ вліяніемъ которыхъ въ Россіи выработался взглядъ на Москву, какъ на третій Римъ.

I.

Къ историческимъ обстоятельствамъ, способствовавшимъ выработкѣ въ сознаніи русскаго общества взгляда на Москву, какъ на третій Римъ, нужно, прежде всего, отнести флорентійскій соборъ, заканчивавшійся заключеніемъ уніи между восточной и западной церквами. Тревожная вѣсть объ этой уніи, достигши Россіи, вызвала здѣсь цѣлую сенсацію. Русскимъ людямъ прямо таки на первыхъ порахъ не вѣрилось, чтобы Царьградъ, этотъ «богопрославленный и богохранимый и Богомъ возвеличенный, святый градъ, похвала, утвержденіе, освященіе и слава всѣхъ христіанъ во вселенной» [3], могъ вдругъ измѣнить священнымъ завѣтамъ старины и столь легкомысленно могъ «промѣнять свое православное первенство на чечевичную похлебку врагу Восточной церкви Риму первому, а теперь папскому Риму» [4]. Книжники начали подъискивать объясненіе «христопродавству» грековъ и категорически рѣшили, что «папа Евгеній прельсти златомъ и великими дары греческаго царя Ивана и патріарха Іосифа» [5]. Такимъ образомъ, сначала въ русской письменности XV вѣка, а затѣмъ чрезъ посредство письменности, конечно, и во всемъ русскомъ обществѣ упрочивается мнѣніе о грекахъ, какъ о людяхъ двоедушныхъ, коварныхъ, продажныхъ, «которые за золото и серебро готовы поступиться самими дорогими и священными завѣтами старины — продать истинную вѣру» [6], мнѣніе высказанное еще древнимъ лѣтописцемъ («греци льстивы суть даже до сего дне») и теперь послѣ 1439 года получившее значеніе аксіоматической истины для русскихъ.

Понятное дѣло, послѣ этого престижъ Византіи, продавшей Христа за золото и серебро папежникамъ, долженъ былъ пасть въ глазахъ «Христолюбивыхъ россіянъ». Можетъ ли Царьградъ послѣ «богоотмѣтнаго» флорентійскаго собора занимать прежнее высокое положеніе столпа и блюстителя интересовъ вселенскаго христіанства? Можетъ ли онъ, на всегда заклеймивши свою честь позорной сдѣлкой «съ богомерзкими латинскими антихристями», пользоваться прежними прерогативами непререкаемаго и непогрѣшимаго авторитета въ дѣлахъ вѣры и церкви для Московіи? Вотъ вопросы, которые ставили себѣ наши грамотеи, послѣ 1439 года, и категорически отвѣчали: нѣтъ, не можетъ. Благочестіе Византіи изсякло, свѣтильникъ древняго седмисоборнаго вселенскаго христіанства въ ней пересталъ горѣть и потому она лишалась своего религіознаго первородства въ православномъ мірѣ. Не нужно теперь и сноситься грамотами по дѣламъ вѣры съ окатоличившимся Константинопольскимъ патріархомъ: не ему-де учить насъ, вѣрныхъ святоотеческимъ традиціямъ россіянъ, а намъ его. Поэтому, хотя въ 1441 году и была изготовлена грамота въ Царьградъ по поводу новаго положенія вещей, созданнаго флорентійской уніей въ православномъ мірѣ, тѣмъ не менѣе она была адресована не на имя патріарха, а на имя императора [7]. «Русское правительство — иронизируетъ Милюковъ — до такой степени было смущено принятіемъ флорентійской уніи, что даже не рѣшилось обратиться къ паріарху; грамота была направлена къ императору Палеологу, подъ тѣмъ двусмысленнымъ предлогомъ, будто бы въ Россіи неизвѣстно, существуетъ ли даже святѣйшій патріархъ въ царствующемъ градѣ» [8]. Но если религіозное положеніе Византіи на православномъ востокѣ, послѣ 1439 года, значительно поколебалось, если религіозное руководительство Византіи оказалось ненадежнымъ и даже опаснымъ для православныхъ народовъ, то въ такомъ случаѣ кому же, какому правовѣрному народу долженъ выпасть высокій жребій быть свѣточемъ и охранителемъ истиннаго древняго христіанства? Этотъ вопросъ, какъ стоящій въ тѣсной логической связи съ первымъ вопросомъ о созданномъ послѣ флорентійскаго собора statu quo для православныхъ народовъ, самъ собою навязывался, напрашивался на языкъ русскихъ грамотеевъ XV вѣка. Тѣмъ не менѣе, яснаго и опредѣленнаго отвѣта на этотъ вопросъ еще не находимъ въ произведеніяхъ русской письменности первой половины XV вѣка, такъ какъ Царьградъ еще продолжалъ функціонировать въ качествѣ самостоятельнаго государственнаго центра на горизонтѣ политической жизни народовъ. Зато въ этихъ произведеніяхъ находимъ ясно и отчетливо сознанную идею религіознаго превосходства Россіи предъ Греціей. Такъ, лѣтописное сказаніе о флорентійскомъ соборѣ въ уста византійскаго императора вкладываетъ слѣдующее сужденіе о благочестіи Руси: «Яко восточніи земли суть рустіи и большее православіе и вышьшее христіанство Бѣлые Руси» [9]. Василій II, въ противуположность корыстолюбивому Іоанну Палеологу, соблазнившемуся богатыми дарами латинянъ и продававшему имъ свою вѣру, изображается въ сказаніи Семеона Суздальца о Флорентійскомъ соборѣ въ образѣ твердаго ревнителя ортодоксіи, равночестнаго по своимъ заслугамъ для церкви свв. апостоламъ, Константину Великому, Владиміру Святому [10]. Въ упомянутыхъ уже нами грамотахъ вездѣ особенно рѣзко подчеркивается непоколебимое православіе и ничѣмъ незапятнанное благочестіе русскихъ, сравнительно съ двуличіемъ, лицемѣріемъ и непостоянствомъ религіозныхъ убѣжденій грековъ [11]. Тикимъ образомъ, послѣ флорентійской уніи въ сознаніе русскаго книжнаго общества стала проникать и утверждаться идея религіознаго превосходства «Бѣлые Руси» предъ Греціей. Понятно, что эта идея должна была вызвать къ жизни и другую идею, являющуюся дальнѣйшимъ логическимъ развитіемъ ея — идею религіознаго представительства и суверенитета Россіи въ православномъ мірѣ, когда пробилъ послѣдній часъ политической свободы Византіи и на куполѣ св. Софіи заблисталъ магометанскій полумѣсяцъ. Это и случилось, какъ увидимъ ниже.

II.

Узнавши о паденіи Византіи, подъ ударами османовъ, Москва забила тревогу... Въ страшномъ несчастіи, постигшемъ греческое царство, русскій книжникъ усмотрѣлъ явный перстъ десницы Божіей, карающей грековъ за какой-то тяжкій, смертный грѣхъ. А такимъ грѣхомъ могло быть только религіозное малодушіе, слабовѣріе проявленное греками въ 1439 году. «И о семъ сами вѣсте, сынове — писалъ митрополитъ Іона въ посланіи къ литовскимъ епископамъ (въ 1458 г.) — колику прежде бѣду подъя Царьствующій градъ отъ болгаръ, также отъ персовъ, яко въ мрежахъ дръжаще его семь лѣтъ, по подръжаху доколеже, сынове, благочестіе ничтоже градъ пострадавше; (егда же) своего благочестія отступи, вѣсте, что пострадавше, какова плѣненія и смерти разныя быша, о душахъ же ихъ Богъ вѣсть единъ» [12]. Такая же мысль проводится и въ посланіи митрополита Филиппа къ взбунтовавшимся противъ Москвы новгородцамъ (1471 г.) [13]. Эта же мысль развивается и въ «Словѣ противъ латинянъ», только здѣсь осужденіе греческой іерархіи воплощается въ лицѣ «прелестника и богоотступника» Исидора. Обращаясь къ нему, авторъ «Слова» говоритъ: «Богоненавидимая и богомерзская здѣлалъ еси. Злато возлюбилъ еси. Вѣру свою погубилъ еси. Царя обольстилъ еси. Патріарха смутилъ еси. И царствующій градъ ихъ погибели исполнилъ еси и колико душъ народа православныхъ погубилъ еси, отъ Бога отлучилъ еси... И погуби царствующій градъ смятеніемъ латынскія ереси»... [14] Старецъ Филоѳей въ посланіи къ дьяку Мисюрю пишетъ, что градъ св. Софіи палъ потому, «что (греки) предаша православную греческую вѣру въ латынство» [15]. Такимъ образомъ, въ нашей литературѣ второй половины XV вѣка сложилось твердое убѣжденіе въ томъ, что Царьградъ палъ подъ оружіемъ агарянъ за «невѣрствіе» грековъ. Но отчего бы тамъ ни палъ Царьградъ, все-же русскимъ книжникамъ приходилось считаться съ дѣйствительностью и сознаться во всей важности и чувствительности той утраты, какую понесъ православный Востокъ въ лицѣ взятой Магометомъ II греческой столицы. Въ лицѣ павшей Византіи православный міръ терялъ свою верховную главу, свой centrum unitatis церковнаго. Здѣсь обиталъ испытанный пѣстунъ въ дѣлахъ вѣры, святѣйшій патріархъ; здѣсь находился коронованный патронъ и блюститель интересовъ всего «древняго хрестьянства» императоръ; отсюда шло «здравыхъ словесъ ученіе» и вѣрные послушно внимали этимъ «словесамъ живота»; отсюда текли струи высшей христіанской добродѣтели и вливались въ общее русло религіозной жизни православнаго Востока; здѣсь наконецъ стоялъ златоверхій храмъ св. Софіи, — краса и гордость всего Востока. И вдругъ, въ одинъ годъ, положеніе Византіи измѣнилось. Теперь она уже не царитъ надъ умами и сердцами «вѣрныхъ», а, подобно безпомощной вдовицѣ, пресмыкается у ногъ сарацинъ. Теперь она уже не «святая святыхъ» православнаго міра, а «вертепъ разбойниковъ», «мѣстопребываніе поганыхъ агарянъ». Жизнь спокойная, саморазвивающаяся, жизнь, какъ политическаго цѣлаго, уже немыслима для гордой столицы Востока; историческое существованіе Царьграда кануло въ лету вѣчности. Въ виду всего этого, самъ собою возникалъ слѣдующій вопросъ: если политическая самостоятельность греческаго государства навсегда погребена подъ развалинами сожженной варварами Византіи, то въ такомъ случаѣ, какой же православной націи суждено стать послѣ Византіи centrum nitatis церковнаго? Частнѣе, вопросъ заключался въ слѣдующемъ: разобьется ли православный Востокъ, объединяемый ранѣе главенствомъ Константинополя, на нѣсколько мелкихъ, независимыхъ мірковъ, обмнимающихъ каждый извѣстную національность, или же правовѣрные народы сольются въ одинъ общій концертъ, подъ верховнымъ управленіемъ уже новой главы, или же, наконецъ, за Царьградомъ останется и послѣ 1453 года прежнее господствующее положеніе въ семьѣ православныхъ народностей? Вотъ рѣшеніемъ этой трилеммы и занялись представители нашего книжнаго міра, вслѣдъ за паденіемъ Константинополя. Этотъ вопросъ они рѣшали просто и легко.

Царьградъ не можетъ удержать прежней роли столпа и оплота вселенскаго христіанства, такъ какъ печальная исторія уніи съ «поганою латиною» обнаружила въ грекахъ сильное оскудѣніе религіознаго чувства. Паденіе Царьграда въ 1453 году только окончательно санкціонировало, закрѣпило въ сознаніи русскихъ этотъ суровый приговоръ надъ нимъ. Слѣдовательно, положеніе и мѣсто грековъ въ православномъ мірѣ должно было перейти къ другой какой нибудь православной націи. А такой націей могла быть только русская въ виду того, что остальныя православныя народности, подобно грекамъ, находились надъ владычествотъ «агарянъ», ходили по волѣ турецкаго падишаха. Русскимъ книжникамъ «казалось несомнѣннымъ — говоритъ г. Сокольскій, что (послѣ 1453 года) на лицѣ земли остался одинъ только истинно-христіанскій народъ — святая православная Русь, куда и бѣжала теперь вселенская вѣра, и гдѣ отнынѣ должны рѣшаться судьбы всего человѣчества» [16]. Въ пользу этой мысли о богоизбранничествѣ русской націи говорило и историческое прошлое Москвы, ни разу не запятнавшей себя богопротивнымъ зловѣріемъ и даже не осквернившей себя (въ противоположность грекамъ) ни малѣйшимъ религіознымъ колебаніемъ [17]. Однако, хотя прошлое религіозной жизни и давало полное основаніе Москвѣ претендовать на положеніе замѣстительницы Византіи, тѣмъ неменѣе настоящее политической жизни выдвигало одно существенное препятствіе, которое мѣшало Москвѣ оффиціально провозгласить себя третьимъ Римомъ. Въ чемъ состояло это препятсвіе увидимъ ниже.

III.

Въ глазахъ древне-русскаго общества Царьградъ служилъ ни только носителемъ высшей церковной власти, но и сосредоточіемъ высшей государственной власти. А въ Византіи императоръ является полновластнымъ (ἀυτοκράτος) распорядителемъ судебъ государства. Мало того: будучи неограниченнымъ владыкой въ области чисто государственныхъ отправленій, византійскій императоръ считался еще верховнымъ блюстителемъ внѣшнихъ дѣлъ Церкви (ἐπισκόπης τῶν ἔω ἐκκλησίας). Посему, цари Византіи часто въ своихъ декретахъ называли себя «императорами и священниками Бога Вышняго» (такъ называлъ себя, напримѣръ, Левъ Исаврянинъ, а свои законы издавали «verbo divino», какъ «praccepta divina» [18]. Высокое понятіе о прерогативахъ императорской власти высказываетъ патр. Антоній въ своемъ посланіи московскому князю: «Слышу — пишетъ онъ — нѣкоторыя слова, которыя произноситъ благородство твое о державнѣйшемъ и благочестивомъ самодержцѣ моемъ и царѣ, и скорблю, что ты возброняешь, какъ говорятъ, митрополиту поминать божественное имя царя на ектеніяхъ: это дѣло небывалое! Невозможно христіанамъ имѣть Церковь, а царя не имѣть. Царство и Церковь имѣютъ между собою тѣсное единеніе и общеніе, и невозможно отдѣлить одно отъ другаго... Державнѣйшій и благочестивый мой самодержецъ, по благости Божіей, есть православнѣйшій и вѣрнѣйшій поборникъ Церкви, защитникъ и блюститель ея»... [19] Такимъ образомъ, личность византійскаго императора была облечена прерогативами абсолютной монархической власти. Между тѣмъ, Москвѣ именно и недоставало этого абсолютизма монархической власти, во-первыхъ, потому, что власть московскаго великаго князя была ограничена, во вторыхъ, потому, что московскій князь, хотя и номинально, всё-же еще числился подручникомъ Орды. А вслѣдствіе этого, представленіе о Москвѣ, какъ преемницѣ Византіи, хотя и благосклонно было принято умной и дальнозоркой московской дипломатіей, тѣмъ не менѣе страдало еще какъ будто неполнотой, незаконченностью, было скорѣе ideê fixe и потому не могло получить окончательной санкціи. И вотъ одно за другимъ слѣдуютъ: I) бракъ Іоанна III съ Софіей Палеологъ и II) сверженіе татарскаго ига. Это и были факторы, нужные для того, чтобы Москва не только de facto (на основаніи чистоты и незапятнанности своей религіозной репутаціи), но и de jure (какъ средоточіе могущественной, обладающей территоріальнымъ и соціальнымъ самодержавіемъ, власти) получила основаніе добиваться правъ и привиллегій Византіи въ православномъ мірѣ. Бракъ Іоанна Васильевича съ Софіей Палеологъ, поставивъ перваго въ положеніе наслѣдника византійской короны, въ то же время возвысилъ de jure и Москву на степень законной наслѣдницы правъ и привиллегій Византіи. Окончательное сверженіе монгольскаго ига, такъ сказать, развязало руки для политической самодѣятельности Россіи, потому Москва, какъ центръ независимаго государственнаго цѣлаго, стала въ претензіяхъ на замѣстительство Византіи внѣ конкурренціи съ другими православными народностями, лишенными этой политической самодѣятельности.

И дѣйствительно, въ произведеніяхъ русской письменности конца XV и начала XVI вв., мы уже находимъ подобіе цѣльной, законченной теоріи о высокой исторической миссіи, выпавшей на долю Москвы, послѣ 1453 года. Авторомъ этой теоріи является старецъ Елеазарова монастыря въ Псковѣ, Филоѳей. Свои мысли о Москвѣ, какъ о новомъ третьемъ Римѣ, созидающемся на развалинахъ павшей, подъ напоромъ османовъ, Византіи — второго Рима, Филоѳей, излагаетъ въ двухъ своихъ посланіяхъ: къ дьяку Мисюрю Мунехину и великому князю Василію Іоанновичу. Для илюстраціи приведемъ нѣтоторыя наиболѣе выдающіяся мѣста изъ этихъ посланій: «О сихъ убо преупокоивши слово, — пишетъ Филоѳей Мисюрю — мала нѣкая изречемъ словеса о нынѣшнемъ православномъ царствіи пресвѣтлѣйшаго и великостольнѣйшаго государя нашего, иже по всей поднебеснѣй единаго христіаномъ царя, и браздодержателя святыхъ Божіихъ престолъ, святыя и вселенскія церкви, иже вмѣсто римской и константинопольской, иже есть въ богоспасенномъ градѣ Москвѣ святаго и славнаго Успенія Пресвятыя Богородицы, иже едина во вселеннѣй паче солнца свѣтится. И да вѣси, христолюбче и боголюбче, яко вся христіанская царства преидоша въ конецъ и снидошася во единое царство нашего государя, по пророческимъ книгамъ, то есть россійское царство; два убо Рима падоша, а третій стоитъ, а четвертому не быти… Христіанская царства потопишася отъ невѣрныхъ, токмо единаго нашего государя царство, благодатію Христовою, стоитъ» [20]. «Иже отъ вышняя и отъ всемощныя, вседержащія десницы Божія — пишетъ Филоѳей Василію III, — имже царіе царствуютъ и сильніи пишутъ правду, — тебѣ пресвѣтлѣйшему и высокостолнѣйшему государю великому князю, православному христіанскому царю и владыцѣ всѣхъ, браздодержателю святыхъ Божіихъ престолъ святыя вселенскія и апостольскія церкви Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго Ея Успенія, иже вмѣсто римскія и константинопольскія просіявшу. Старого убо Рима Церкви падеся невѣріемъ аполлинаріевы ереси; второго же Рима Константинова града церкви агаряне внуцы сѣкирами оскордми двери разсѣкоша. Сія же нынѣ третьяго новаго Рима державнаго твоего царствія святая соборная апостольская церкви, иже въ концехъ вселенныя въ православной христіанстѣй вѣрѣ во всей поднебеснѣй паче солнца свѣтится. И да вѣсть твоя держава, благочестивый царю, яко вся царства православныя христіанскія вѣры снидошася въ твое едино царство: единъ ты во всей поднебеснѣй христіаномъ царь... Не преступай, царю, заповѣди, иже положиша твои прадѣды великій Константинъ и блаженный Владиміръ и великій богоизбранный Ярославъ и прочіи блаженніи святіи, ихже корень и до тебе. Блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христіанская царства снидошася во твое едино, яко два Рима падоша, а третій стоитъ, а четвертому не быти: уже твое христіанское царство инѣмъ не достанется по великому Богослову»... [21]

Послѣ того какъ подобныя приведеннымъ нами мысли пустили корни въ сознаніи русскаго общества, явилась надобность обосновать эти мысли на какихъ-нибудь вѣсскихъ, неопровержимой авторитетности для тогдашей русской мысли, данныхъ. И вотъ появляется цѣлый циклъ апокрифическихъ сказаній легендарнаго характера, которыя и «должны были служить въ глазахъ современниковъ какъ бы оправдательнымъ историческимъ документомъ для мысли о Московскомъ царствѣ, какъ "третьемъ Римѣ", послѣ того какъ пали "первый" Римъ и "второй"» [22]. «Основной смыслъ этихъ легендъ — говоритъ А. Н. Пыпинъ — заключается въ образномъ представленіи того преемства, которое перенесло на Москву древнее политическое и церковное значеніе Византіи и сдѣлало московскихъ государей единственными законными продолжателами грческихъ императоровъ». Къ этимъ тенденціознымъ памятникамъ величія Москвы нужно отнести сказаніе о вавилонскомъ царствѣ, о владимірскихъ князьяхъ, о вѣнѣ Константина, о крещеніи Руси Андреемъ Первозваннымъ (прекрасно анализированное проф. Голубинскимъ въ его Русской Церковной Исторіи), о вѣнцѣ и бармахъ Мономаха, о бѣломъ клобукѣ, объ иконѣ Тихвинской Божіей Матери.

*     *     *

Итакъ, флорентійская унія и паденіе Константинополя въ связи съ высокимъ подъемомъ русскаго національнаго самосознанія подъ вліяніемъ женитьбы Іоанна III на наслѣдницѣ византійской короны Софіи Палеологъ и сверженія татарскаго ига — и были, по нашему мнѣнію, историческими событіями, способствовавшими утвержденію въ сознаніи древле-русскаго общества XV вѣка взгляда на Москву, какъ на третій Римъ.

Константинъ Шебатинскій.     

Примѣчанія:
[1] «Тр. К. Д. А.» за 1888 г. т. II, стр. 486.
[2] «Христ. Чт.» за 1880 г. №№ 3-4, стр. 251.
[3] «Старецъ Филоѳей» Малинина, стр. 383. Кіевъ, 1901 г.
[4] «Ист. гор. Москвы» Забѣлина, стр. 47. Москва, 1905 г.
[5] Повѣсть Симеона Суздальскаго объ осьмомъ (флорентійскомъ) соборѣ. См. прилож. къ указан. сочин. Малинина, стр. 102.
[6] Малининъ, стр. 452.
[7] De facto эта грамота, какъ и грамота 1443 года, остались лежать подъ сукномъ; по сему онѣ служатъ, какъ выражается преосвящ. Макарій, только памятниками мыслей о союзѣ съ Греціей русской Церкви. См. Ист. Русск. Ц. стр. 15. Изд. 2. М. 1851.
[8] «Очерки по исторіи русской культуры», стр. 21, ч. 2. Спб. 1899 годъ.
[9] См. въ прилож. къ цитов. выше соч. Малинина, стр. 117.
[10] Ibid. 1 ped. стр. 99, 2 ред.
[11] См. содержаніе этихъ грамотъ у Малинина.
[12] См. «Чтен. въ общ. люб. дух. просв.» за 1883 годъ, кн. IX-X, стр. 255.
[13] Ibid., стр. 256.
[14] Малининъ, стр. 478-479.
[15] Въ прилож. къ соч. Малинина, стр. 41.
[16] См. соч. Сокольскаго въ журн. «Вѣра и Разумъ», за 1902 г. Іюль, стр. 83.
[17] См. посл. митр. Ѳеодосія къ псковвчамъ и сказаніе русскаго квижника о паденіи Византіи въ «Чтен. въ общ. люб. дух. просв.» за 1883 г., стр. 259-260.
[18] «Вѣра и Разумъ» за 1902 г., Іюль, стр. 33-35.
[19] «Опытъ изслѣд. о культ. знач. Византіи въ русс. ист.», Иконникова, стр. 298. Кіевъ, 1869 г.
[20] Малининъ, стр. 45.
[21] Ibid., стр. 50.
[22] Сокольскій. См. «Вѣра и Разумъ» за 1902 г. Іюль, стр. 40, прим. I.

Источникъ: Константинъ Шебатинскій. Историческій генезисъ идеи Москвы — третьяго Рима, въ XV в. // «Вѣра и разумъ», журналъ богословско-философскій. — Харьковъ: Типографія Губернскаго Правленія, 1908. — № 13, — Іюль. Книжка первая. — С. 289-300.

/ Къ оглавленію раздѣла /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0